Билли Лютер о репрезентации, ИИ и поиске своего пути

Примечание редакции: ноябрь — Национальный месяц наследия американских индейцев. Тема Управления по делам индейцев при Министерстве внутренних дел США на 2026 год — «250 лет и дальше: культура служения в индейских сообществах». В этом контексте режиссёр и сценарист Билли Лютер рассказывает о себе, своей культуре и наследии, а также о Голливуде 2026 года и жизни в Лос-Анджелесе.

Я переехал в Лос-Анджелес 25 лет назад и не знал там ни одного человека.

Я рос, постоянно переезжая, и нигде не чувствовал себя по-настоящему своим. Я городской индеец, представитель сразу нескольких народов: навахо, хопи и лагуна-пуэбло. Я гей. Я папа. Я режиссёр и сценарист. В последнее время эта часть моей жизни обычно сводится к одному вопросу.

«Что для вас значит репрезентация?»

С этого вопроса начинаются интервью и дискуссии. Я делаю паузу и изображаю, будто задумался, на случай если в комнате или в Zoom есть камеры. У меня даже есть отдельный банковский счёт для гонораров за ответы на этот вопрос.

Похоже, моя задача — объяснять, почему я вообще существую. Я пью воду из бутылки рядом с другими артистами, которым тоже приходится объяснять, почему они существуют. Кто-нибудь просит придвинуть микрофон, чтобы слушателям было лучше слышно. А дома меня ждёт ноутбук с Final Draft — программе, вероятно, снова пора обновиться.

Я понимаю, почему такие разговоры нужны.

Я соглашаюсь участвовать, потому что для меня это важно. Я к этому привык. Иногда платят гонорар, иногда благодарят сувениром. Я говорю о том, как важно снимать кино, чаще, чем снимаю его сам.

Мне хотелось бы рассказывать о своей работе, не объясняя каждый раз, кто такие коренные американцы. Я хочу снять что-нибудь смешное и странное — без необходимости заранее формулировать, что это значит для репрезентации. Наверное, мой жанр — кино коренных народов.

Вопрос в том, как мне это предложить.

Сейчас я изучаю вертикальные видео, микродрамы, YouTube и подкасты. Прикидываю, что можно сделать с моим Android (только не начинайте), людьми вокруг и теми ресурсами, которые у меня есть. Я езжу по стране на конференции об ИИ и технологиях, задаю вопросы, знакомлюсь с приложениями, которые уже через месяц устареют, и снимаю всё это. Оглядываюсь по сторонам — и обычно оказываюсь в зале единственным темнокожим человеком.

Об этом на панелях никто не спрашивает. Там хотят знать, как я сюда попал.

Всё началось, когда родители повели меня на фильм «Цвет пурпурный» (1985).

Я испытал то, чего раньше не испытывал. Впервые остался смотреть титры до конца. Мне захотелось делать то же самое. Я не знал, что именно значит «то же самое». Не знал, кто такой режиссёр, сценарист или рабочий съёмочной группы. Но кто-то создал вещь, которая меня задела, и мне захотелось делать такое для других. Выйдя из кинотеатра, я не думал, что однажды буду обсуждать эту мечту на кинофестивале.

До Лос-Анджелеса был Нью-Йорк — там я начал разбираться, что же такое «то же самое». Учёбу в киношколе я не мог себе позволить, поэтому стал работать волонтёром. Отвечал на звонки, делал копии, задавал вопросы в таких организациях, как Ассоциация независимого видео и кинематографистов и Third World Newsreel. Так я постепенно пробивал себе дорогу.

Я подал заявку в Project Involve — программу наставничества для кинематографистов из числа цветных сообществ, которую проводили в тогдашнем IFP, а теперь — Film Independent. В то время такой работой занимались лишь несколько организаций. Именно ради этой программы я переехал в Лос-Анджелес.

Я занялся документальным кино, потому что такие фильмы мог себе позволить снимать.

Для фильма «Мисс Навахо» я одолжил камеру. Но у меня был и сценарий «Frybread Face and Me»: он словно смотрел на меня каждый раз, когда я заходил в свою квартиру в Западном Голливуде. Работа и жизнь шли своим чередом, но я всё возвращался к нему. В конце концов я снял этот фильм.

Этот сценарий привёл меня в комнату сценаристов телешоу.

Коренные американцы среди актёров, съёмочной группы и сценаристов. Работа, которая была мне небезразлична. Сериал снимали по книгам автора, не принадлежавшего к коренным народам, и я обнаружил, что вкладываю собственную жизнь в экранизацию чужого взгляда на жизнь коренных американцев. В комнате сценаристов я делился личными историями, воспоминаниями, правдой и травмами.

Тем, что я знал и пережил сам. Тем, что пережили мои родители, но о чём не говорили.

Всё это становилось материалом для сюжетных линий. Личную историю я предлагал для сценария — а потом другие могли обсуждать её, менять или отвергать. Однажды немногие коренные сценаристы в комнате выступили против одной из сюжетных линий. Разговор вышел напряжённым. На следующее утро все собрались с тем же настроем, а шоураннер, не принадлежавший к коренным народам, напомнил нам, кто принимает решения в сериале. Он. Мы были материалом.

Для меня всё изменилось.

Я годами добивался возможности работать в таких комнатах. Услышав это, я иначе понял своё положение. Я мог делиться собственным опытом. Но что происходило, когда я не соглашался с тем, как его используют? Вот о чём я хотел бы услышать вопрос на панельной дискуссии.

Во время пандемии, после убийства Джорджа Флойда, я наблюдал, как Голливуд объявляет о поддержке разнообразия. Заявления. Обязательства. Посыл был такой: расскажите о своём взгляде и объясните, почему важен ваш голос. У меня были такие истории. Я работал над ними ещё до этих заявлений.

Через год-два энтузиазм угас.

Теперь, когда я предлагаю проекты, мне советуют не делать на этом акцент. Не говорить о репрезентации. Не утверждать, что зрители ещё не видели такого мира коренных народов. Сначала велят произносить эти слова, потом — не произносить. Я могу переписать предложение сто раз, но в его основе останется тот же взгляд, которого от меня ждали в 2020 году. Так как же мне объяснить, чем моя история отличается от других?

Кино и телевидение научили меня, насколько многое зависит от разрешения.

Кто-то должен одобрить сценарий и бюджет. Годами можно ходить на встречи по проекту, который так и не снимут. Мне по-прежнему нужны идеи, время, соавторы и деньги. Но теперь это моё дело, и мне не нужно убеждать целую комнату людей, что мне вообще можно начать.

Поэтому я и езжу на конференции об ИИ. Я не собираюсь отдавать искусственному интеллекту свои истории. Мне важно понять, что умеют эти инструменты, кому они доступны и может ли хоть один из них пригодиться человеку, которому не по карману то, что крупная студия считает само собой разумеющимся.

Пока многие из этих инструментов бесплатны.

Но так будет не всегда. Когда за них начнут выставлять счёт, платить смогут те, кто и сейчас управляет Голливудом. Я уже видел этот фильм. Я могу одновременно интересоваться технологиями и возражать против некоторых их сторон.

Именно из любопытства я создаю некоммерческий проект Woolworths Project. Он должен помочь коренным сообществам и кинематографистам участвовать в обсуждениях ИИ и технологий, а также получить доступ к знаниям и ресурсам, которые трудно найти и ещё труднее оплатить. Я сам во всём разбираюсь по ходу дела.

В Лос-Анджелесе я нашёл своих людей. Этот город подарил мне карьеру, друзей и семью. Долгие годы мои самые стабильные отношения были с кинотеатром ArcLight. Мы не спали вместе, но что-то между нами было. Счёт я всегда оплачивал сам. Город уже не тот, каким был, когда я сюда приехал. Индустрия тоже изменилась. Но я всё ещё люблю Лос-Анджелес. Это мой дом. Из окна мне видна надпись Hollywood. Я не хожу в походы, так что ближе к ней не подберусь. Может быть, когда-нибудь куплю подходящую обувь.

Я продолжаю работать и искать способы делать больше. И снова возвращаюсь к «Цвету пурпурному». После фильма я попросил отца купить мне книгу Элис Уокер. Он отказал. Рядом с нашим домом был магазин Woolworths. Я увидел книгу на стойке и начал читать. Потом возвращался домой. Ездил туда на велосипеде, читал ещё и ехал обратно. Дом. Магазин. Дом. Магазин.

Так я прочитал «Цвет пурпурный».

Книги у меня не было, но она всегда была там.

Я нашёл способ.

Так прошла вся моя карьера: найти способ. Одолженная камера. Сценарий, который ждал двадцать лет. Не случайно мой проект называется Woolworths Project.

«Что для вас значит репрезентация?» Я годами отвечал на этот вопрос. Я думаю о десятилетнем мальчике, который стоит в магазине и читает книгу, которую не может забрать домой. Я хочу создать что-то такое, ради чего он останется смотреть титры до конца.

И хочу, чтобы у него была эта книга.